Трудное путешествие Франца Кафки в Россию

Автор: Лев Копелев

Рае
Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа.
Иоанн 3.8

Первая книга Франца Кафки в русском переводе вышла в 1965 году. Так он впервые оказался в России, через сорок лет после своей смерти.

Правда, в двадцатые годы одна или две короткие публикации появились в журналах, но они остались незамеченными.

Только немногим моим товарищам-германистам в тридцатые годы было знакомо имя Франца Кафки: «…одного из немецких экспрессионистов в Праге», как значилось в «Литературной энциклопедии». Вскользь упоминали Кафку в своих лекциях Луначарский и некоторые профессора, но именно вскользь, не пробуждая к нему интереса.

В годы «оттепели» были реабилитированы сотни тысяч политических заключенных — многие посмертно. Тогда же стали реабилитировать и тех писателей, художников, ученых — отечественных и зарубежных, — кто долгие годы был гоним, запретен. Заново или впервые издавались книги Томаса Манна, Эрнеста Хемингуэя, Стефана Цвейга, Эриха Марии Ремарка, Леонхарда Франка и других авторов, которые до войны были известны у нас. Идеологическая цензура стала несколько слабее, возникали все новые бреши в стенах, которые должны были охранять заповедники социалистического реализма от разрушающего влияния Запада. Но чиновники «по делам культуры» все же установили четкие критерии: произведение зарубежного автора могло быть достойным перевода и издания, только если его признавали «прогрессивным», «жизнеутверждающим», «народным», «оптимистическим», «развенчивающим бесчеловечное буржуазное общество»; всего лучше, если удавалось вычитать в нем хотя бы между строк стремление к социальной справедливости или предчувствие социальных революций, С помощью таких общих фраз удавалось пропустить к советским читателям многих хороших зарубежных авторов. Сперва в толстых журналах, а потом и в книжных изданиях пришли к нам новые зарубежные писатели: Вольфганг Борхерт, Генрих Бёлль, Грэм Грин, Уильям Фолкнер, Антуан де Сент-Экзюпери, Ганс Вернер Рихтер, Зигфрид Ленц, Габриэль Гарсиа Маркес и другие. Даже великий революционный поэт Бертольт Брехт стал по-настоящему известен в России только после 1956 года: чиновники, ведавшие издательствами и театрами, считали его «модернистом-формалистом», к тому же идеологически неблагонадежным.

Но Кафка оставался трудным случаем. Он давно уже был причислен к пресловутой «декадентской» тройке: Джойс — Кафка — Пруст и оказался в черном списке.

Книгу Кафки я впервые открыл летом 1955 года; «Превращение» и «В исправительной колонии» читать было трудно, минутами тягостно, однако чтение захватывало и хотелось узнать больше об авторе. Некоторых моих друзей, пытавшихся читать эту книгу, отталкивали уже первые страницы «Превращения», их возмущала «жестокая мизантропия», «глубочайшее презрение к человеку», «болезненная абсурдность» и т.д.

Весной 1956 года в Гослите обсуждали издательские планы; говоря о западных авторах, с которыми следует наконец-то познакомить советского читателя, я назвал в числе других Кафку. На это возразил заместитель главного редактора издательства Борис Сучков: «Как могла тебе прийти в голову такая экстравагантная идея? Все, что написал Кафка, — чистейший декаданс, болезненная мизантропия; беспросветно пессимистические описания искаженной действительности».

Через девять лет Б. Сучков, ставший к тому времени профессором и директором Института мировой литературы Академии наук, составил первую русскую книгу Кафки и написал предисловие. Он же написал потом еще несколько статей о Франце Кафке, повторяя в них неприязненно-критические суждения.

В первом томе «Литературной энциклопедии» (1962), в статье «Австрийская литература», Кафка наряду с Георгом Траклем и Францем Верфелем характеризуется «как представитель экспрессионистского течения», для которого были типичны «ужас перед жестокостью жизни, предчувствие некой мировой катастрофы, … крайним пессимизмом отмечены романы Ф. Кафки «Процесс» (1925), «Замок» (1926), писателя, оказавшего значительное влияние на декадентскую литературу Австрии и других стран».

Первые серьезные литературоведческие работы о Кафке опубликовал украинский литературовед Дмитрий Затонский в журнале «Иностранная литература» (февраль, 1959). В шестидесятые — семидесятые годы он несколько раз писал о Кафке, издал даже книгу о нем. Творчество и личность Кафки привлекали Затонского вопреки иным рассудочно-идеологическим, эстетическим предубеждениям. Пользуясь испытанными приемами диалектической риторики: «с одной стороны — с другой стороны», «неразрешимая внутренняя противоречивость», «субъективные слабости, но объективное отражение действительности» и т.д., он добивался новых изданий Кафки.

«Других не суди, на себя погляди». Я должен признаться, что написал большую статью о Кафке примерно в то же время, что и Затонский, основываясь на тех же идеологических и эстетических принципах, пользуясь теми же критическими методами, теряясь в тех же противоречиях. Меня поражал Кафка-художник, таинственное могущество его языка, колдовское воздействие его, казалось, бесстрастно холодного повествования. Частицы реального мира, повседневные события, заурядные люди предстают в загадочных, фантастически абсурдных связях и взаимодействиях. Простые и словно бы даже наивные прозаические тексты как бы закодированы, поэтически многозначны, символичны. Однако всегда явственны сочувствие, сострадание автора, его душевная близость к униженным, страдающим, расчеловеченным людям.

Все же то, что Кафка выражает не только свое объективное бессилие, но и роковую невозможность противоборствовать злу и расчеловечиванию, было для меня неприемлемо. Ужас отчужденности и тоску безутешного одиночества, графически резко выраженные во всех его правдоподобных и абсурдных сюжетах, я отвергал как «субъективистские заблуждения», как болезненные искажения картины мира. Правда, я не был таким суровым обвинителем, каким бывал иногда Затонский и всегда — Сучков. Они более решительно, чем я, осуждали Кафку, ведь он так и не осознал, что мир «изменяем», и не понимал, как благотворен теоретический и политический опыт борющегося пролетариата. Но точно так же, как они, я считал, что Кафка при всех его литературных достоинствах не может ни на кого оказывать никакого положительного влияния и тот, кто хочет следовать за ним, учиться у него, обрекает себя на полный упадок.

Об этом я писал в 1957 — 1958 годах в статье «У пропасти одиночества. Франц Кафка и особенности современного субъективизма». Однако ни один литературный журнал не опубликовал мою статью. Редакторам она казалась слишком либеральной: мол, декадент должен быть однозначно разоблачен, более решительно осужден. Только в I960 году мне удалось поместить эту статью в сборнике «Сердце всегда слева».

Советские авторы, которые с началом «оттепели» получили право время от времени ездить в западные страны, жаловались: «Везде, где мы разговаривали о проблемах международной литературы, нас спрашивали, что мы думаем о Кафке. Но никто из нас даже этого имени не слышал, хоть провалиться со стыда».

Осенью 1962 года в Москву впервые приехала группа писателей из Федеративной Республики Германии: Генрих Бёлль, Рудольф Хагельштанге и Рихард Герлах. В Союзе писателей, в университете, в библиотеках они слышали обычные вопросы: «Каких немецких поэтов и писателей вы более всего цените? Кто, по-вашему, самые значительные современные авторы в Германии и других странах?»

Генрих Бёлль каждый раз называл прежде всего Франца Кафку и должен был объяснять, кто такой Кафка и что он написал.

В мае 1963 года в Либице, в Чехословакии, заседала «Марксистская конференция по творчеству Кафки». Литературоведы и философы, которые тогда еще были членами коммунистических партий: Эдуард Гольдштюккер (ЧСФР), Эрнст Фишер (Австрия), Роман Карст (Польша), Роже Гароди (Франция) и Пауль Райман (ЧСФР) доказывали, что Кафка принадлежит к значительнейшим явлениям мировой литературы и международной духовной жизни XX века.

На эту конференцию никто из Советского Союза не приехал; некоторые литераторы из ГДР пытались полемизировать с «ревизионистской реабилитацией буржуазного декадента», однако затасканные фразы доктринеров только свидетельствовали, как убога и бессильна их критическая методология. В советской прессе появилось всего несколько коротких заметок об этой конференции, критически упоминалось о ней в статьях на общие темы «международной идеологической борьбы». Однако в это время в Москве и Ленинграде уже можно было читать не только польские и чешские газеты, но также коммунистические газеты Франции, Австрии, Италии; подробные обзоры зарубежной печати переводились для «внутреннего пользования» в Союзе писателей, в крупных редакциях, в Центральном Комитете КПСС.

Осенью 1963 года в Ленинграде заседала международная Конференция по проблемам современного романа. Многие ее участники говорили о Кафке.

Французские писатели Роже Кайюа, Жан-Поль Сартр, Натали Саррот и Ален Роб-Грийе, немецкие — Ганс Магнус Энценсбергер и Ганс Вернер Рихтер, итальянец Джанкарло Вигорелли и другие возражали против огульного и бессмысленного осуждения Джойса, Пруста и Кафки. Сартр сказал: «Очень часто я замечаю, что те, кто характеризует этих писателей как декадентов, вообще ничего из их произведений не читали».

Директор Института мировой литературы Иван Анисимов ответил на это: «Традиции Кафки и Джойса для нас неприемлемы и не стоят того, чтобы их продолжали те писатели, которые стремятся своим творчеством участвовать в изменении современного мира». Но Анисимов, так же, как председатель Союза писателей Константин Федин и критик из ГДР Ганс Кох, который решительно отвергал «реабилитацию» Джойса и Кафки, избегал уже впрямую грубо нападать на западных гостей и настойчиво говорил о необходимом взаимопонимании.

Ноябрьские номера журналов «Иностранная литература» и «Новый мир> (1963) опубликовали подробные сообщения о «ленинградском диалоге». Тамара Мотылева возражала тем зарубежным коллегам, которые видят в Кафке, Прусте и Джойсе «отцов современного романа». Однако спорила она совсем другим тоном, чем принято было раньше. Она признавала, что Бёлль и Энценсбергер правы, находя в произведениях Кафки реалистические черты, и соглашалась с тем, что его герои «олицетворяют мир униженных и оскорбленных». Но Т. Мотылева не хотела простить ему, что он изображает людей только беспомощными жертвами и не показывает «сопротивление и борьбу».

1963 год был решающим годом для судьбы Кафки в России. Он получил «въездную визу». В январском номере 1964 года журнала «Иностранная литература» были опубликованы новеллы «Превращение» и «В исправительной колонии», а в следующем году вышла первая книга: «Роман, новеллы, притчи». Публикация в «Иностранной литературе» сопровождалась статьей Евгении Книпович. Б. Сучков посвятил Кафке главы в своих книгах «Современные проблемы реализма и модернизма» (1965) и «Лики времени» (1969). Дмитрий Затонский опубликовал в 1965 году монографию «Франц Кафка и проблемы модернизма» (второе, дополненное издание вышло в свет в 1972 году). Главу о Кафке написал В. Днепров в книге «Черты романа XX века» (1965).

Большинство этих работ содержало так же, как и первые критические статьи Затонского и Сучкова, серьезный анализ отдельных произведений и традиционные упреки в ущербности, в недостаточно реалистичном отражении действительности. А между тем судьбы именно этих авторов были воистину кафкианскими. Отец Дмитрия Затонского, старый большевик, народный комиссар просвещения Украины, был арестован и погиб в 1937 году; вся его семья отправлена в ссылку. Б. Сучков был в 1947 году директором издательства «Иностранная литература». Его арестовали, пытали: «признайся, что ты американский шпион и хотел убить Сталина». Особое совещание приговорило его к двадцати пяти годам лишения свободы. Семь лет он провел в тюрьмах и лагерях. Евгения Книпович в юности была приятельницей Александра Блока, принадлежала к элитарной петербургской богеме. Ее никогда не арестовывали, однако во время войны в статье о дневниках немецких солдат, она осмелилась рассуждать о том, что эти парни, по сути, обыкновенные молодые люди, но порочное воспитание и злодейская государственная власть превратили их в преступников. Статью и ее автора грубо обругала «Правда» за «объективистское, вредное обеление врага», и несколько лет Книпович была опальной… В. Днепров почти двадцать лет был в заключении и ссылке как «враг народа». После судебной реабилитации в 1956 году он не был восстановлен в партии, потому что его фамилия значилась в числе врагов партии, названных в «Кратком курсе истории КПСС». Даже в годы истовой «десталинизации» (1961 — 1963) искренний, усердный и способный догматик Днепров так и не был восстановлен в партии, несмотря на его неоднократные убедительные ходатайства.